Венецианов в оценке бывшего ученика.
Абрам Эфрос.
Аполлон Мокрицкий написал свое «Воспоминание» в 1857 году, в десятилетнюю годовщину смерти Венецианова. Даже если он не думал о юбилейной дате (ничто в его статье не говорит об этом), он принял позу человека, подводящего итоги отжившему явлению
Подробнее >>
Словарь >>. Он поставил себе задачею вынести приговор искусству
Подробнее >>
Словарь >> группы живописцев
Подробнее >>
Словарь >>, среди которых старший был его учителем, а младшие — товарищами. Он успел в этом. Он носил звание академика и в жизни был почтенным и удачливым человеком. Его суждения имели авторитет не только профессионала, удостоенного художественных
Подробнее >>
Словарь >> отличий, но и лица, самым прямым образом
Подробнее >>
Словарь >> связанного с теми, о ком он говорил. Его несколько страниц, напечатанных руководящим журналом, «Отечественными записками», получили определяющий характер. В течение полу столетия, с 40-х по 90-е годы, это— единственный художественно-критический документ
Подробнее >>
Словарь >>, который может считаться выразителем отношения второй половины XIX века к Венецианову и его школе. Только в 1890-х годах, когда основатели «Мира искусства
Подробнее >>
Словарь >>» начали свой двойной поход — против передвижничества и против академизма
Подробнее >>
Словарь >>, — формула Мокрицкого была снята. Венецианов получил иной облик. Porte-parole наступавшего поколения, молодой Александр Бенуа
Подробнее >>
Словарь >>,— в памфлете, который был провозглашен новой историей русской живописи
Подробнее >>
Словарь >> и имел вид приложения к переводу известной истории живописи
Подробнее >>
Словарь >> XIX века Рихарда Мутера, заново «открыл» (он сам позднее поставил это слово в кавычки) художника
Подробнее >>
Словарь >> и был настолько поражен «его обособленностью, что... невольно преувеличил его значение и произвел его в какого-то русского Миллэ». Начало XX века, вплоть до текущих лет, мало что изменило в этом: оно убрало несколько восклицательных знаков
Подробнее >>
Словарь >> и гипербол, отражавших восторги открывателя, и прибавило несколько доказательств и фактов, закреплявших историческое значение Венецианова. В сущности, расхождений с поздним Бенуа
Подробнее >>
Словарь >>, смягчившим свою юношескую апологию, у современности нет Нового взгляда на Венецианова и его школу не сформулировано.
Высказывания Мокрицкого отделены от этих суждений полярностью. Даже к 1830-м годам у 1930-х больше близости, нежели к середине столетия. Будь у Мокрицкого отрицание Венецианова, оно показалось бы естественнее и понятнее, нежели его род оценки. Образ
Подробнее >>
Словарь >> отвергнутого художника
Подробнее >>
Словарь >> говорил бы о борьбе живых сил искусства
Подробнее >>
Словарь >>. Но Мокрицкий занял иную позицию. Его «Воспоминание» меньше всего имеет вид нападения на руководителя враждебного течения. Наоборот, оно как будто ласково и признательно. Это — похвальное слово, воздаяние за заслуги. Оно отводит Венецианову теплое место на русском Парнасе. Более того, оно признает за художником
Подробнее >>
Словарь >> все те отличительные признаки, которые у него отмечали современники. Оно как будто преемственно, объективно и исторично. Однако, это — только видимость. По существу «Воспоминание» есть акт отрицания. Приветливая, почти задушевная словесная вязь Мокрицкого начинает для внимательного читателя казаться сначала двусмысленной и затем негативной. Она хвалит Венецианова, но ее похвала в сущности уничижительна. Так столичный епископ, заехавший в глушь еще не вовсе забытых родных мест, произносит речь в честь какого-то местного святого.
Это соответствует положению самого автора. Мокрицкий — брюлловец, изменивший венециановской семье. Но он не чувствует себя ренегатом. Ренегат — это искательный одиночка, соблазненный личными выгодами. Мокрицкий же сделал то, что сделали все, когда «Последний день Помпеи» ввел Карла Брюллова триумфатором в русское искусство
Подробнее >>
Словарь >>. Мокрицкий — часть множества, приявшего свет истины в обновленном академизме. Он видит себя на более высокой и достойной ступени художественной сферы, нежели в те времена, когда, говоря по-пушкински, «он беден был и мал», и вослед первому учителю, рядом с первыми сверстниками, живописал с «бесхитростным воззрением на природу», как определил он это на одной из страниц «Воспоминания». Для него венециановские годы — всего только школьная пора, обучавшая первым шагам в искусстве
Подробнее >>
Словарь >>. Тот, кто сумел подняться над нею, тот вышел на большой путь; тот же, кто остановился в границах венециановской выучки и задач, тот устранен из развития отечественной живописи
Подробнее >>
Словарь >> и лишен будущего.
Венецианов — преподаватель, а не вождь; его пути — педагогика, а не движение. Он — не столько самостоятельная историческая фигура, сколько часть биографии Мокрицкого и ему подобных. Он менее — «отец русского жанра
Подробнее >>
Словарь >>», чем первый учитель разных успевших или неуспевших молодых художников
Подробнее >>
Словарь >>. Он обладает самыми расчудесными качествами, нужными такого рода педагогу: он — открыватель талантов
Подробнее >>
Словарь >>, бедных — покровитель, обездоленных — заступник, ему же честь, честь! Если он и создает при этом группу первых русских перспективистов, жанристов, бытоизобразителей, — это явление
Подробнее >>
Словарь >> вторичное, а не основное. Это — итог наилучшей методы обучения начинающих, а не создания нового и принципиального движения искусства
Подробнее >>
Словарь >>. Мокрицкий так и строит развитие своей темы. Он начинает анализ вопросом: «Отчего портится зрение ученика: от сильного ли света в классе, или от яркости красок
Подробнее >>
Словарь >>? — Нет, отвечать на этот вопрос мы можем, только определив достоинства Венецианова». И вот обнаруживается, что если следовать «методе и принципам» Венецианова и изобретать, не мудрствуя, то самое, что видишь вокруг себя в каждодневной жизни, тогда «каждый начинающий писать красками
Подробнее >>
Словарь >> может с небольшим пособием учителя сделать приятную картину
Подробнее >>
Словарь >>... Это — перспективный род живописи
Подробнее >>
Словарь >>, имеющий предметом как изображение
Подробнее >>
Словарь >> строений под открытым небом, так и внутренности домов, церквей, дворцов
Подробнее >>
Словарь >> и пр., даже внутренность подвалов, чердаков». Если эта педагогическая метода приняла характер исторического явления, то потому, что «эти внутренности, называемые les interieurs, до Венецианова мало у нас писались... Я У нас, на Руси, он первый подсмотрел в натуре
Подробнее >>
Словарь >> это волшебство («... естественность предметов и правдоподобие до обмана!..») и, найдя ключ к тайне искусства
Подробнее >>
Словарь >> передал его в своих произведениях и сообщил своим ученикам». Даже в этой похвале Мокрицкий делит Венецианова надвое и берет лишь одну его половину. Изобразителя крестьян, первого русского жанриста, он прячет за воспроизводителем световых и перспективных эффектов. Да и как мог он вести свою линию иначе? Иначе стала бы расползаться и таять вся его концепция. Ему было достаточно для правдоподобия мимоходом упомянуть о нескольких крестьянских сюжетах
Подробнее >>
Словарь >> Венецианова, но он утопил их в рассуждениях о красоте
Подробнее >>
Словарь >> русского народного костюма, чтобы уже безоговорочно перейти к построению основного тезиса.
Это лишний раз свидетельствует о жизненном умении Мокрицкого сводить по-нужному концы с концами — это умение он не раз проявил по отношению к себе лично в вопросе академических вспомоществований и дотаций, которые он, посредственный живописец
Подробнее >>
Словарь >>, слабейший из венециановцев и скучнейший из брюлловцев, умел обеспечить себе в течение ряда лет, чтобы с приятностью и выгодой, не получив законной командировки, прожить в Италии и вернуться сразу на почетные и спокойные места. Мокрицкий пишет «Воспоминание» на пороге 60-х годов, когда, с одной стороны, академизм
Подробнее >>
Словарь >> еще не обнаруживает как будто признаков ослабления и потухания, наоборот, разливается все шире, а с другой — Перов и прото-передвижники уже начинают беспокоить внимание и даже изредка непочтительно толкаться. Мокрицкий проходит между явлениями
Подробнее >>
Словарь >> искусства
Подробнее >>
Словарь >> этого времени с уверенностью официального лица, обладателя предопределенной точки зрения. В процессе ее изложения он как будто называет всех тех, кого следует помянуть, в том числе и Александра Иванова
Подробнее >>
Словарь >> и Сильвестра Щедрина, но он ставит эти имена мимоходом, рядом с Шамшиными и Завьяловыми, в качестве явлений
Подробнее >>
Словарь >> одного порядка, «художественных
Подробнее >>
Словарь >> особ такого-то класса», выравниваемых табелью о рангах. Для него суть времени не в этих, исторически решающих и определительных мастерах
Подробнее >>
Словарь >>. Он слишком хорошо знает, что на его век академического тепла хватит. Однако, поскольку он может наметить связь еще с одним, и притом молодым, социальным слоем, почему бы этого не сделать? «Воспоминание» выполняет эту роль в надлежащем соотношении. Мокрицкий сочетает в нем прогноз дальнейшего расцвета официального академизма
Подробнее >>
Словарь >> с похвалой начальным людям бытовых тенденций
Подробнее >>
Словарь >> в искусстве
Подробнее >>
Словарь >>; но он ставит венециановцев глубоко в тень брюлловских эпигонов. Заключительная часть его очерка выражает это откровенно и громко. «Те,— говорит Мокрицкий о венециановцах, оставшихся верными учителю, — которые сошли со сцены художественной деятельности, сошли с нее тихо, скромно, удалились в мирные уголки России и, унеся с собою добрые начала, верно и там будут небесполезны. Сошли же они со сцены без борений, а так, как незаметно сходят с небесного свода звездочки при блеске великолепного солнца». Мокрицкий не остается в пределах метафоры. Он конкретизирует ее: «... Гений Брюлова, успехи увлекательного таланта
Подробнее >>
Словарь >> Айвазовского
Подробнее >>
Словарь >> и новое поколение даровитых молодых людей, учеников Брюллова, Бруни, Басина, Маркова, Воробьева, Зауэрвейда и, наконец, Виллевальда, во всех родах живописи
Подробнее >>
Словарь >> заняли внимание публики». Он подчеркивает это еще специальной похвалой тому, кто решительнее всех сделал поворот от Венецианова к Брюллову и, можно, сказать, олицетворял собою успех измены, — Зарянке. Он дважды поминает его: сначала Зарянко первого периода, типичный венециановец, интерьерист, перспективист, автор «превосходной перспективы
Подробнее >>
Словарь >> церкви Николы Морского» (любопытно почти дословное совпадение с этой оценкой у Бенуа
Подробнее >>
Словарь >> спустя пятьдесят лет: «Это вовсе не мешает его «Внутренности Никольского собора» оставаться одной из превосходных в техническом отношении картин
Подробнее >>
Словарь >> русской школы»); затем — Зарянко второго периода, эффектный портретист брюлловского толка, обласканный заказами и похвалами: «Один Зарянко, — пишет Мокрицкий в последней фразе статьи,— остался и, переменив род своих занятий, держится на высоте между оспаривающими друг у друга первенство товарищами по искусству
Подробнее >>
Словарь >>».
Но все это было миражем. В 1857 году уже Брюллов пять лет как умер, и апеллировать к его мастерству
Подробнее >>
Словарь >> можно было только риторически; а перечень имен художников
Подробнее >>
Словарь >>, здравствующих и подвизающихся, Айвазовского
Подробнее >>
Словарь >> и последних эпигонов официального академизма
Подробнее >>
Словарь >>, от Басина до Виллевальда, — на которых Мокрицкий строит свою осанну грядущему, — сейчас, ретроспективно, само по себе, звучит так уничтожающе по своей незначительности в движении
Подробнее >>
Словарь >> нашего искусства
Подробнее >>
Словарь >>, что не нуждается в комментарии. В последнем счете Мокрицкий ошибся во всем и все проиграл: и сам он в памяти поколений остался не столько за свою живопись
Подробнее >>
Словарь >>, сколько за «Воспоминание», и его сверстники по измене интересны преимущественно своими первыми венециановскими произведениями; а главное, то, что он пытался своим очерком доказать, — его транскрипция роли Венецианова — не прошла. В истории русского искусства
Подробнее >>
Словарь >> «Школа Венецианова» пишется с прописной буквы.