Главная > Книги > Федор Петрович Толстой «Автопортрет с женой и дочерью». > Статуя Венера Милосская
Поиск на сайте   |  Карта сайта
  • .


Глава третья. Страница 3

1-2-3-4-5-6-7

По своему составу портрет очень сложен. В нем уже чувствуются зачатки того творческого метода, которым будет создано большинство лучших работ Венецианова. В органическом единстве здесь уживаются приметы всех направлений, которые с поразительной быстротой сменяли друг друга в русском искусстве и литературе на протяжении полустолетия. От высокого классицизма здесь — прием аллегории: каждый из мальчиков олицетворяет три «знатнейших художества»: живопись, архитектуру, скульптуру. От классицизма же идет и величавая торжественность в трактовке самого обыкновенного события. Нежная, трогательная задумчивость мальчика с циркулем и его соседа заставляет вспомнить лучшие творения сентиментализма. Живость и непосредственность свободного человеческого чувства — это качество, выраженное здесь с достаточной очевидностью, считалось тогда одним из важнейших признаков романтизма. Наконец, непринужденность композиции, образ самого Головачевского, решенный достаточно просто и вместе с тем с большой по тем временам глубиной постижения характера — все это неоспоримо свидетельствует о том, что автору удалось достичь самого трудного — правды жизни (не станем называть это качество реализмом, дабы не путать его с наименованием стиля в русском искусстве, который получит развитие начиная со второй трети XIX века). Чувство жизненной правды проявилось и в колорите портрета. Здесь Венецианов пробует другой, чем в автопортрете, принцип цветового решения. Он не ограничивает свою палитру несколькими цветами, расширяет ее диапазон. Если в автопортрете он достигал тонального единства и вместе с тем многоцветности посредством мелких мазочков разного цвета, то здесь он прибегает к большим плоскостям, взятым одним, приготовленным на палитре тоном. Однако ему удается сгармонировать, привести к благородному сочетанию эти разные тона, которые, казалось бы, мало приспособлены к соседству друг с другом: синие, зеленые (причем зеленые несколько разных оттенков), желтоватые, серовато-голубые, серовато-вишневые. Богатство колорита и ощущение его убедительности увеличиваются мастерски примененными лессировками.

Этот портрет — единственное в творчестве Венецианова произведение, которое можно с такой четкостью «разложить» на составные стилистические элементы. С приходом зрелости эта отчетливость примет классицизма, сентиментализма, романтизма и жизненной правды растворится в сложнейшем сплетении, органическом единстве образной ткани лучших произведений.

В первой трети XIX века, в период, когда формировалось творчество Венецианова, искусство российское шло сложными путями. Рядом сосуществуют, порой переплетаясь, совершенно различные направления. Продолжает существовать классицизм, уже переживший свой расцвет в 1780—1800-е годы. В венециановское время этот возвышенный, героический стиль наиболее яркое воплощение находит в архитектуре, а не в пластических искусствах. Но даже и в тот период, когда классицизм под эгидой Академии художеств постепенно превращается в строгий свод жестко регламентированных правил, то есть вырождается в академизм, высокие идеи классицизма и его источника, античности, еще долго будут жить в сознании многих. Академия в своей практике и теории лишь формально исходила из идей классицизма. Венецианов же воспринимал некоторые заветы классицизма как истину, доверчиво, открытым сердцем. Он, как и страстный почитатель античности француз Энгр, был уверен: «Считать, что можно обойтись без изучения античности и классики,— это или безумие или леность». Преклонение перед античностью хранили в душе многие современники Венецианова: Пушкин, Батюшков, Белинский. Античный идеал будет вдохновлять некоторых русских писателей еще долго, почти до конца столетия. Писатель Глеб Успенский родился в 1843 году, когда еще был жив Венецианов. Его рассказ «Выпрямила» написан автором в сорокадвухлетнем возрасте. Герой рассказа, деревенский учитель Тяпушкин, живет в непрестанных духовных терзаниях, нищете, во власти беспросветного, холодного отчаяния. Однажды ночью он просыпается от ощущения несказанного счастья и пытается вспомнить, что же было в его жизни, что могло хотя бы во сне вызвать ощущение такого света и тепла.

Пытается вспомнить — и вспоминает два эпизода из собственной жизни: встречу с великим творением античности и сцену русской деревенской жизни. Первое, что припомнилось Тяпушкину, «была самая ничтожная деревенская картинка. Не ведаю почему, припомнилось мне, как я однажды, проезжая мимо сенокоса в жаркий летний день, засмотрелся на одну деревенскую бабу, которая ворошила сено; вся она, вся ее фигура с подобранной юбкой, голыми ногами, красным повойником на маковке, с этими граблями в руках... была так легка, изящна, так «жила», а не работала, жила в полной гармонии с природой, с солнцем, ветерком, с этим сеном, со всем ландшафтом, с которым были слиты и ее тело и ее душа...» Кажется, что автор описывает одну из картин Венецианова... Второй случай великого просветления, «выпрямления» согнутой души Тяпушкина — встреча в Париже со статуей Венеры Милосской. Едва увидев ее, он ощутил: с ним «случилась большая радость», «что-то, чего я понять не мог, дунуло в глубину моего скомканного, искалеченного, измученного существа и выпрямило меня...»

В конце XVIII века в недрах классицизма зарождается новое течение — сентиментализм. Как до недавнего времени для характеристики русского литературного классицизма было принято ограничиваться примером творчества одного Сумарокова, а произведения таких его современников, как Ломоносов, Кантемир, Державин, Фонвизин, классифицировать как вполне «реалистические», так сентиментализм до поры почитался более всего проявившимся в некоторых, наиболее слащавых отрывках из произведений Карамзина. В результате между серьезным направлением — сентиментализмом — и поверхностной сентиментальщиной незаметно как бы образовался знак равенства.

Однако сентиментализм, получивший наименование от названия блистательного «Сентиментального путешествия» Л. Стерна, мощной волной прокатился по всем европейским странам, не миновав и Россию. Причем всюду это течение нашло более полное осуществление в литературе, а не в пластических искусствах. Вершинами европейского литературного сентиментализма считаются «Новая Элоиза» и «Исповедь» Руссо, «Страдания молодого Вертера» Гёте. Почти все эти произведения в рассматриваемую эпоху были переведены на русский язык и пользовались широкой популярностью. К примеру, декабристы М. Муравьев-Апостол и Н. Бестужев и в заточении не расстанутся с «Сентиментальным путешествием». Муравьев-Апостол признавался, что после чтения Стерна он неизменно чувствовал себя склонным к добру, что Стерн, как никто другой, постиг значение чувств в человеческой жизни, что этот писатель, как никакой другой, вызывал у него чувство благодарности.

В России сентиментализм развивается в творчестве Карамзина, Дмитриева, Капниста; вершиной этого направления в литературе считается «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева, в самой поэтике которого исследователи с полным правом видят черты зрелого сентиментализма. Многие идеи сентиментализма созвучны душевному строю Венецианова. Сопряжение человеческого «я» с большим миром, с Вселенной осуществляется по теории сентиментализма совсем не так, как трактовал эту проблему классицизм, звавший к подавлению личного чувства во имя гражданского долга. В семье, в домашнем кругу открытее всего обнажается суть человека. «Семейство есть тихое, сокрытое от людей поприще, на котором совершаются самые благородные, самые бескорыстные поступки... В тех самых чувствах, которые делают его [человека.— Г. Л.] счастливым посреди домашних, хранится и чистый источник гражданских его добродетелей». Эти мысли, высказанные Жуковским, созвучны некоторым идеям Венецианова, хотя в целом деятельность художника носила более широкий общественный характер. Жуковский уверен, что прежде всего отчет в своих поступках на гражданском и общественном поприще человек должен давать своей собственной совести, «постоянно воображая себя перед судилищем своего семейства». От этого постулата совсем недалеко до «живописи домашних сцен», группового портрета — жанров, в которых всю жизнь постоянно работал Венецианов.

Сентиментализм, а следом романтизм проявляют обостренное внимание к человеческой личности, неповторимой индивидуальности к скрытой внутренней жизни духа. Отсюда — тяготение к самоанализу, самонаблюдению. В литературе это приводит к появлению исповедей, частные люди в ту пору начинают повально вести дневники и писать мемуары. В живописи именно с начала XIX века полновластно утверждается автопортрет — отныне самоанализ с кистью в руке становится обыкновением почти всех художников, Венецианова в том числе. Лирический герой Жуковского, Батюшкова, молодого Пушкина и многих других полностью сливается с авторским «я». В живописи взамен бесстрастной объективности все яснее проступают личностные черты модели в портретах, собственное отношение художника к изображаемому.

1-2-3-4-5-6-7


Тверь (1910 г.)

2

1




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Алексей Гаврилович Венецианов. Сайт художника.