Главная > Книги > Федор Петрович Толстой «Автопортрет с женой и дочерью». > Венецианов подчеркивает значение
Поиск на сайте   |  Карта сайта
  • .


Глава третья. Страница 2

1-2-3-4-5-6-7

Не вполне обычным, должно быть, показалось и решение света. В Академии был общепринят ровный, рассеянный свет, льющийся из неопределенного источника. Свет лишь высветлял цвета, давая возможность вместе с тенью моделировать фигуры, складки и так далее. То, что свет, рождая рефлексы, вызывал к жизни влияние соседствующих цветов друг на друга, изменяя предметный цвет реальных вещей,— это вовсе не бралось во внимание. У Венецианова свет, направленный из четко означенного источника, «вмешивается» во все: не только помогает с мягкой пластичностью выстроить объемные массы фигуры, головы, но и самовластно распоряжается цветом. Белая рубашка напоена призрачными синевато-зеленоватыми рефлексами — отзвуками плотной цветовой массы сюртука. Эти легкие рефлексы — как эхо. Рефлексы фона чуть слышно звучат в цветовом решении волос, очень тонких, мягких. Свет, заданный себе художником, не ярок. Резких эффектных стыков тени и света он не дает. Проследить сложную нюансировку в этом случае куда труднее, настолько многоступенчата постепенность ухода открытого света в темноту.

Автопортрету Венецианова не свойственны внешние романтические черты. Это особенно ощущается при сравнении с автопортретом, считавшимся до недавнего времени автопортретом Ореста Кипренского (1808). Здесь автор одержим созданием личности романтической, вольнолюбивой, порывистой, подверженной сильным, порой противоречивым чувствам. Кисти за ухом, сам в халате, да не оправленном, а в нарочитом беспорядке. Густые волосы не приглажены. Здесь свет тоже поставлен слева, как и у Венецианова. Но, стремясь, чтобы напряжение душевных сил сразу бросалось в глаза, автор прибегает к таким резким контрастам света и тени, что причудливые блики едва не ломают в портрете форму. Здесь портрет-настроение, портрет-этюд. У Венецианова портрет-изучение, портрет-исследование, длительное и глубокое. Его не заботит внешняя романтизация. Романтизм проявляется здесь не в маскарадном костюме, не в загадочной таинственности. Венецианов сумел сделать явным, зримым накал творческих сил незаурядной личности.

В прежних портретах, как бы ни были одни из них красивы, другие эффектны, он еще находился в плену своих предшественников, своего учителя Боровиковского. Эта работа не может напомнить ним кого из них. Она совершенно самостоятельна, ярко индивидуальна, Негромким, но внятным голосом эта картина во всеуслышание заявила о том, что в России появился новый многообещающий художник.

С «Автопортрета» 1811 года, по сути дела, началась совершенно самостоятельная творческая деятельность Алексея Гавриловича Венецианова.

«Февраля 25-го дня» 1811 года «служащий при лесном департаменте землемером Алексей Гаврилович Венецианов по представленному им живописному собственному портрету определяется в назначенные; программой же ему на звание академика задается написать портрет с. г. инспектора Кирилла Ивановича Головачевского». Когда Венецианов узнал об этом, радости его не было предела. Его постарались понять. Его приняли, его допустили в Академию, в храм искусств, на фронтоне которого красовалась надпись «Свободным художествам». Правда, пока еще, так сказать, в вестибюль... Дальнейшее решит заданная программа.

Неизвестно, высказал ли сам Венецианов пожелание о теме для программы на звание академика. Возможно, это было предложение Совета: подобную тему в свое время задавал своим ученикам Левицкий. Так или иначе, задание — наставник и ученики — как нельзя более пришлось Венецианову по сердцу. Год от году все больше ценил он Боровиковского, который тоже резко выделял Венецианова среди других своих питомцев. Настолько, что назначил Венецианова одним из своих душеприказчиков. Когда Боровиковского не станет, Венецианов напишет в одном из писем своим соседям по имению Милюковым: «Почтеннейший и великий муж Боровиковский кончил дни свои, перестал украшать Россию своими произведениями и терзать завистников его чистой, истинной славы. Ученые художники его не любили, для того, что не имели его дара, показывали его недостатки и марали его достоинства. Я буду писать его биографию». Эти строки относятся к 1825 году. Благого намерения Венецианову не довелось осуществить — он не мог знать, что собственное творчество так захватит его, ищущие воплощения все новые и новые замыслы будут так требовательно настойчивы, а остававшихся от творчества времени и сил едва хватит на больную жену, малых дочерей и необходимое для пропитания хозяйство. Он так и не написал биографию учителя. Но в картину о Головачевском он вложил сердечное чувство глубочайшей, искренней, сердечной благодарности учителям вообще, тем, кого с почтением и нежностью называют наставниками. Для него таким человеком был Боровиковский. Воссоздавая на полотне образ Кирилла Ивановича, Венецианов, наверное, держал в памяти человека, благодаря которому он не только так много подвинулся в живописи, но и получил нравственное, духовное воспитание.

Головачевского он встречал давно. Неоднократно видел, был много наслышан о нем, хотя, возможно, до сей поры с ним не кланялся при случайных встречах в академических коридорах, не будучи представлен ему официально. Раз увидевши, забыть высокую, представительную фигуру седого старца, облаченного по моде минувшего века в башмаки с пряжками и шелковые до колен чулки, в старомодном камзоле, закутанного в старый, выцветший красноватый плащ, было невозможно. Искусством он давно уже интересовался мало, хотя смолоду проявил художническое дарование. Он был учителем, наставником по призванию сердца. Сколько их, таких разных, вырастало на его глазах. Кто с годами обнаруживал полную неспособность к художествам. Иные же, его гордость, подымались до сияющих высот вдохновенного творчества. До сих пор он, старый человек, всех воспитанников не только знал в лицо, но помнил по имени. Он, как и Боровиковский, старался образовывать учеников. Все, кто у него учились, навсегда запомнили тихий голос, раздававшийся в большой рекреационной зале после окончания дневных занятий: «Не желает ли кто почитать вслух?» Желающие тотчас находились. Так воспитанники открывали для себя мир величавой древности — в таинственно сумеречной зале, где малый кружок света был отвоеван у темноты свечой, звучали размеренные строфы «Энеиды», «Одиссеи» и «Илиады», «Метаморфоз» Овидия. Из рук Головачевского получали воспитанники стихи Державина и Капниста, Жуковского и Батюшкова. Художник не только имел личное знакомство, но был дружен с поэтами Сумароковым, Княжниным, Херасковым, Ломоносовым. Слыхал Венецианов и о тяжких трагедиях в семье Головачевских. Две его дочери сошли с ума, один сын, служащий в Париже, застрелился, другой попался в каком-то неблаговидном поступке и был сослан в арестантские роты. Воспитанники же видели его всегда ровным, спокойным, приветливым. Он принадлежал к редчайшей породе людей, которых несчастья, удары судьбы не озлобляют, но изощряют умение понять и слушать жизнь другого страждущего сердца и прийти ему на помощь. Многое видел, слышал, знал о своем будущем герое Венецианов.

В заданной программе (если таковая была) вряд ли говорилось о том, каким должен быть портрет. Вероятно, весь усложненный замысел, включение в композицию трех воспитанников, а главное -3 возвышение самой идеи истинного учительства, наставничества принадлежит целиком самому претенденту на звание академика. Кажется, Венецианов взял на себя непосильную работу: ведь он пока что в своей жизни не писал решительно ничего, кроме портретов. Не было у него и случая писать большой холст — портрет Головачевского один из двух самых больших по размеру портретов Венецианова. Так что в этой картине Венецианов сразу в нескольких аспектах испытывает себя впервые.

Прежде всего, художник с отменным мастерством решил композицию холста. Вопреки теории и практике академизма, Венецианов делает центром композиции руку Головачевского, лежащую на книге. Именно здесь скрыта главная идея замысла. Эта широко, щедро раскрытая ладонь — длань дающего, дарующего детям тепло сердца и тайную премудрость знания. Венецианов подчеркивает значение, которое сам придавал этой раскрытой ладони, еще и тем, что по его воле взгляд стоящего слева мальчика как бы прикован к ней. Рука учителя — словно бы необходимое звено между раскрытой книгой — символом знания и душою, разумом воспитанников. Наш взгляд, подчиняясь воле художника, от руки старого учителя поднимается вверх, к его лицу. Обратив свое спокойное, величавое лицо к будущему архитектору с большой, не по росту папкой под мышкой, Головачевский с доброжелательством и серьезным, чуждым снисходительной покровительственности вниманием слушает его ответ на заданный вопрос. Лицо Головачевского из числа тех, что с годами, с опытом, умудрением делаются по-особому красивыми — красотой знания, неким причастием к тайне смысла бытия. Густые седые волосы отступили назад, открыв чистый и высокий лоб. Взгляд под сохранившими яркую черноту бровями полон молодой живости, строгой доброты, взыскательной сердечности. Венецианову было так интересно писать Головачевского еще и потому, что этот старец, помнивший открытие Академии, бывший в ней сперва учеником, потом адъюнктом и инспектором, библиотекарем и хранителем музея, был в его глазах живой историей отечественного художества. Всеми доступными живописи средствами Венецианов вновь и вновь повторяет зрителю, что главная мысль, владевшая им,— восславить учителя и учительство. В ту пору роль учителя, как, впрочем, и роль родителей, в воспитании, в формировании из ребенка человека взрослого была куда как больше и важней, нежели нынче. Почти что единственным источником информации профессионального и житейского свойства оказывались родители и наставник. Неудивительно, что учитель вызвал такое почтение, он казался едва ли не кудесником... Эти мальчики, что сгрудились сейчас вокруг Головачевского, внимая ему с доверчивым почтением, обретут свою самостоятельность где-нибудь в конце первой четверти текущего века, к 1825 году: они сейчас как раз в возрасте некоторых декабристов...

1-2-3-4-5-6-7


1

Памятник Венецианову недалеко от Сафонково

Весна




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Алексей Гаврилович Венецианов. Сайт художника.