Главная > Книги > Федор Петрович Толстой «Автопортрет с женой и дочерью».
Поиск на сайте   |  Карта сайта
  • .


Глава третья. Страница 1

1-2-3-4-5-6-7

А пока идет день за днем. Пишет он не слишком много. Больше размышляет. Все теснее сближаясь с кругом художников, Венецианов видел, что все то, что можно означить понятием «художественная жизнь», помещалось или стремилось поместиться под сенью Академии художеств. Он понял, что быть в России свободным, независимым художником почти немыслимо. Нужно хотя бы получить ее «благословение», то есть официальное звание художника. По академическому уставу художники, не учившиеся в Академии, имели право вначале представить работу на звание назначенного, а затем, буде работа одобрена, и на звание академика. Венецианов принимает для себя решение. Советовался ли он со своим учителем Боровиковским, какую тему избрать для картины? Судя по выбору — вряд ли. Венецианов решает представить на конкурс автопортрет. В XVIII веке автопортреты художники писали довольно редко. Положение художника на общественной лестнице было так незначительно — где-то рядом с ремесленником,— что и личность его, естественно, считалась малоинтересной. Поэтому мы знаем в лицо мало кого из русских художников той поры. Сторонний для Академии человек, да еще представивший на первое звание автопортрет, — это было весьма необычно и смело.

Портрет не наряден. Совсем не ярок. Небывало по тем временам скромен и прост. Более ранних изображений Венецианова не существует. По автопортрету 1811 года мы впервые узнаем, каков он был с виду. Хоть портрет и поясной, нетрудно почувствовать, что он невелик ростом, но сложен ладно и ловко. Лицо простое, даже чуть! чуть простоватое, и, как почти во всех его портретах, неулыбчивое. Особых примет в складе этого правильного по очертанию лица нет. Ему на портрете 31 год. Но выглядит он старше. Навсегда остались па лице следы последних десяти невероятно напряженных лет — преждевременные складки вокруг рта, жесткие морщины на лбу.

Скажем заранее — Венецианов получит за портрет искомое звание «назначенного». Попробуем представить себе тот день, когда маститые академики собрались на заседание и оказались впервые лицом к лицу с творением Венецианова. В нем все — или почти все — было непривычно. Сравнительно небольшой формат (всего 67,5х56 см), полное, можно сказать, принципиальное отсутствие парадности, нарядной декоративности, репрезентативности. Ввергала в смущение и сама тема. Если художники XVIII века почти не оставили своих портретов, то в начале нынешнего они не редкость. Однако этот совсем на них не похож. Члены Совета в будущем году станут восторгаться работой Федора Петровича Толстого «Автопортрет с женой и дочерью». В этом рельефе кое-кого, может, и коробило присутствие собаки, как натуры слишком уж обыденной. Но в остальном все было отменно: художник изобразил себя в виде римского "гражданина, в тоге, с аккуратно уложенными завитками волос, как в римских статуях. Лицо безукоризненно правильных пропорций дышит величавым покоем и торжественным бесстрастием. Или Андрей Иванович Иванов. Его автопортрет, написанный недавно, хоть и предназначался только для себя, а не на получение какого-нибудь звания, но написан вполне представительно: художник одет в форменный академический мундир, сразу видно, что изображен человек, небесполезный в службе своей царю и отечеству. А тут неприметный человек в дешевых очках с металлической оправой, в штатском, правда, порядочном платье...

И все-таки академики присудили Венецианову звание. Как бы там ни было, в душе каждого из членов Совета жил профессионал. Они сумели под внешней непрезентабельностью разглядеть высокие художественные достоинства портрета. Они знали, как трудно поместить фигуру в холст, поместить так, чтобы достичь композиционного равновесия, чтобы выделить то, что тебе кажется самым главным. В холсте Венецианова это решено безупречно.

Нам остается лишь разделить высокую оценку академиков. Мы находимся в более выгодных условиях для понимания достоинств венециановского автопортрета. Ведь мы знаем — было две работы маслом, сделанные до того: полуученический портрет матери и несколько неловкий, далекий от совершенства портрет Бибикова. Последний создан всего пять лет назад, трудно поверить, что между этими работами лежит довольно небольшой для освоения тонкостей масляной живописи временной промежуток. По-видимому, Венецианов, прежде чем прикоснуться к холсту, долго вынашивал замысел. Знакомая с детства привычка учиться «вприглядку» с годами перенеслась и в творчество: он был способен «вприглядку» не только изучать натуру, природу, не закрепляя увиденного на бумаге. Он, кроме того, умел мысленно и, вероятно, весьма детально приложить, «примерить» на тот или иной мотив соответственный способ его воплощения. Итак, с первоочередной задачей Венецианов справился блестяще. Он не помещает свою фигуру в центр, как это сделал в упомянутом портрете Иванов, нарушив равновесие форм. Венецианов сдвигает фигуру влево ровно настолько, чтобы добиться идеальной пластической гармонии. У Иванова рука с блокнотом еле «втискивается» в картину. У Венецианова руки с палитрой и кистью свободно располагаются в незатесненном пространстве, они существуют в портрете как нечто равноценное, равноглавное с лицом в образной ткани холста. Лицо исполнено духовной жизни. Напряжение творчества так велико, что, кажется, едва не прорывается наружу в каком-либо бурном жесте, движении. И только спокойствие, как устойчивая черта характера, заставляет, крепко сжав рот, сдержать порыв, не пустить его вовне, а, напротив, запрятать в глубине души. Глаза, которые сквозь сильные очки кажутся особенно большими, устремлены прямо в глаза зрителю. Смотрят пристально, изучающе, взыскующе. Этот взгляд настолько активен, что рождается невольное ощущение, словно с тебя пишет сейчас портрет этот строгий художник. Против воли, глядя на портрет, хочется подтянуться, сделаться чище, лучше. В столь настойчивой силе нравственного воздействия проявляется та грань жизненности, которой еще почти не знало русское светское искусство (в древнерусской живописи эти качества присутствуют неизменно), демократизм, который был как бы позабыт с тех пор, как умер автор замечательных портретов Петра I и «Портрета гетмана» Иван Никитин. В репрезентативных портретах человек освобождался от всего будничного. И лишался свойственных только ему черт. Как в возвышенной оде классицистического поэта. Но к началу нового века и публика, и творцы начали ощущать усталость от пышной велеречивости. В 1802 году Ермил Костров, обращаясь в письме к Державину по поводу оды «Фелица», где тот, по его словам, первым «дерзнул в забавном русском слоге о добродетели Фелицы возгласить», говорил:

Наш слух почти оглох от громких лирных тонов,
И полно, кажется, за облаки летать...
Признаться, видно, что из моды
Уж вывелись парящи оды;
Ты простотой умел себя средь нас вознесть!

Сколько бы ни придерживались академики привычных, общепризнанных постулатов, но и они не могли не ощущать нарождающейся в обществе потребности в простоте. Они почувствовали, что Венецианов слышал, ощущал нутром эту жажду общества и утолял ее...

Непривычными казались Совету и живописные качества портрета. Наверное, не раз академики передавали из рук в руки холст, ибо вполне можно было оценить живописные достоинства картины только с близкого расстояния. Кстати, так будет со всеми картинами Венецианова, все они настоятельно требуют самого тесного контакта, сближения со зрителем. При внимательном рассматривании проступала некая необычная двойственность цветового решения: портрет одновременно многокрасочен и монохромен, скуп и богат, сдержан и многоречив. Первый взгляд улавливает три основные цветовые доминанты: сине-зеленая глубокая, теплая масса сюртука, ясная белизна рубашки со стоячим воротником и намеренно близкие не только по цвету, но и по «сплавленности» цвета со светом лицо и рука кистью. На беглый взгляд фон в портрете ровный, гладкий, пустой, одним словом, нейтральный. Но первое впечатление, как это нередко случается, обманывает невнимательного зрителя. Пожалуй, в Академии еще не видывали столь сложно вытканного из нитей разного цвета и вместе с тем приведенного к гармоническому тональному единству решения фона. Мелкие, такие точные, что будто взвешенные, мазочки красного, розового, зеленого, охристого, желтого, синего цветов сплавлены воедино. Эта масса, это цветовое «тесто» кажется движущимся, живущим по скрытым своим законам, дышащим. Венецианов теперь не прибегает к тому более упрощенному решению фона, которому когда-то так радовался, найдя его для «Молодого человека в испанском костюме»: там ощущение пространства давало резкое затемнение фона за фигурой и высветление перед нею. Здесь создание реальной среды, живого пространства осуществлено более тонко. Чисто цветовыми средствами Венецианов достигает в беспредметном фоне ощущения пространственных слоев: более светлая, более нежная, более сглаженная часть фона окружает голову, как ореол. Здесь фактурно-цветовая масса так податлива, что голова, кажется, вот-вот утонет в ней, отодвинется в глубину. Деликатно, но настойчиво Венецианов «возвращает» свое изображение из пространственных глубин; к краям холста, особенно в углах, фон постепенно и неуклонно темнеет, делается более интенсивным, более звучным, четко очерчивающим плоскость изображения.

1-2-3-4-5-6-7

Предыдущая глава


На пашне. Весна. Середина 1820

Весна

2




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Алексей Гаврилович Венецианов. Сайт художника.